близко общался с просительницами, которых, по слухам, нередко ублажал языком через телесный низ. Значит, его маска не боится воды и касания. Но как такое может быть?
Или я чего-то не понимаю?
Надо было начинать приготовления. В них мне приходилось опираться на догадки – но иного пути не осталось.
Сперва я перенесся в Сиену и купил у тамошних отравительниц несколько пустотелых спиц с вызывающим паралич ядом. Их называли «иглами», но это скорее был крохотный стилет, напитанный смертью. От укола такого инструмента человек сразу терял способность двигаться и говорить, но жил еще пару часов – до того, как остановится сердце.
Затем я отправился во Флоренцию и нашел в своей любимой книжной лавке таинственно выглядящую книгу в черном окладе, окантованном виньетками из серебра. Это был трактат по астрологии, но его содержание не играло в моих планах никакой роли.
В том же городе я нанял ювелира, чтобы снять одну из серебряных бляшек с края обложки и высверлить в переплете длинную норку. Ювелир припаял бляшку к тупому концу одной из ядовитых игл (хорошо, что я купил несколько – две сломались, не выдержав его усилий).
Игла после этого скрылась в переплете как кинжал в ножнах. Во Флоренции понимают толк в подобных ухищрениях и не задают вопросов.
Когда герцог вернулся из Венеции, он был мрачен – похоже, какие-то пасьянсы складывались неблагоприятно. Он не звал меня, а я о себе не напоминал. Потом луна достигла полноты и настало время трансмутации.
Против моих ожиданий, все прошло успешно.
Открывать тайну философского камня сразу двадцати искателям казалось рискованным делом, потому что надо было заставить их положить руки на тинктуру одновременно. Кто-то мог испугаться, промедлить – и создать проблемы. Так и случилось, однако Эскал предусмотрел все.
Он прислал в богадельню своих доверенных слуг-убийц. Их не пустили в зал, где происходило таинство – они ждали внизу у двери. Двое из учеников промедлили с касанием и, когда их товарищи стали с треском и вонью алхимизироваться, в ужасе кинулись вон.
Слуги Эскала закололи их у выхода и вывезли тела за город. Мы потеряли на этом около четырехсот фунтов золота, но избежали множества других проблем, которые обошлись бы дороже. Сам я за беглецами не поспел бы.
Но герцог предусмотрел не только это.
Пилить наших свинок на части привезли слепых мастеров из Рима, объяснив, что мы режем старые статуи для переплавки. Думаю, домой они не вернулись. А затем люди Эскала пустили слух, что весь состав богадельни отправился в Святую Землю на венецианском корабле.
В общем, дело выгорело. Я хотел уже расслабиться, но Эскал сообщил, что скоро в наш приют прибудет новая партия учеников. Такая жадность, конечно, была опасной, но возразить я не посмел. Герцог набирал новичков в других городах, чем снижал риск. Настоящий государственный ум.
Снялась главная из моих проблем: переплавкой и чеканкой ведал теперь сам Эскал. И делали это не прежние фальшивомонетчики – их Эскал утопил, чтобы избежать огласки – а монетный двор. Поэтому казна получала дополнительный доход за счет добавляемых в металл примесей, делавших монеты неотличимыми от обычных.
После того, как мы добыли столько золота, настроение Эскала заметно улучшилось, и мы возобновили наши пьянки. Один раз, выждав, когда он прилично наберется, я решился задать интересовавший меня вопрос.
– Мессир, можно спросить про ваши маски?
Эскал поглядел на меня, как мне показалось, с удивлением – но кивнул.
– Вы приходили ко мне в маске капитана. В тот день мы долго скакали на лошадях. Помню, дул сильный ветер. Если бы он сорвал маску с вашего лица, что случилось бы? Я увидел бы вместо капитана вас самого?
– Ветер не сорвал бы ее, – ответил Эскал. – Мало того, ты не нашел бы ее на моем лице. Ты мог бы ощупать мой нос и щеки – и ощутил бы обычную человеческую плоть. Маска похожа не только на тинктуру. Еще она похожа на гримуар.
Я похолодел. Герцог знал про книгу. Но я сделал все, чтобы не выдать себя – и улыбнулся.
– В каком смысле, ваша светлость?
– Она не от мира сего.
Эскал захохотал. На моем лице, видимо, изобразилось такое мучительное раздумье, что герцог развеселился еще сильнее, встал и вышел из пиршественной залы.
Вернувшись, он протянул мне уже знакомую маску капитана. Я смог наконец рассмотреть ее как следует.
Это была обычная венецианская личина из многослойной бумаги, покрытая лаком с обеих сторон – техника эта пришла к нам с востока не так давно, но уже пустила прочные корни.
По благородной форме маски и греческому носу я догадался, что ее сделали, налепив бумагу на античный бюст. Возможно, этот бюст и сообщал маске магические свойства. Но спросить Эскала я не решился.
Усатое лицо было нарисовано грубо и неумело – словно работу доверили ребенку. Рисунок, похоже, и не претендовал на портретное сходство, а лишь напоминал владельцу, кого изображает маска, чтобы отличить ее от других. Наверно, у Эскала таких много.
Но главное заключалось в другом.
У маски не было тесемок. Она держалась на лице как-то иначе.
– Хочешь надеть?
Я кивнул. Эскал отвернулся и сказал:
– Попробуй.
Я приложил маску к лицу – и даже вскрикнул от неожиданности, заставив Эскала захохотать.
На ощупь маска была сухой и твердой. Но когда я надевал ее, мне почудилось, будто на лицо мне шлепнулась холодная и вязкая тина (однажды в детстве я упал лицом в болотную грязь – это ощущение я и вспомнил). Закружилась голова. Я подумал, что Эскал решил отравить меня, но через миг уже пришел в себя.
– Погляди в зеркало, – сказал герцог.
Из зеркала на меня смотрел усатый капитан в красно-желтом камзоле с гербами Вероны.
Я поднес руки к лицу. Эти ладони – грубые, широкие, с трескающейся кожей – не были моими. Я потрогал себя за усы – и ощутил непривычную вощеную фактуру.
Маска изменила не только лицо. Она изменила меня целиком.
– А теперь попытайся снять, – сказал Эскал с ухмылкой.
Но на мне не было никакой маски. Вернее…
Я не видел ее на капитане, глядевшем на меня из зеркала. На мне она как раз была – но когда я пытался коснуться ее, мои пальцы наталкивались то на красный нос выпивохи, то на длинные вощеные усы.
Ни ветер, ни дождь не страшны этой маске. До нее даже нельзя добраться.
Эскал некоторое время наслаждался моей растерянностью. Затем он шагнул ко мне, поднял руки к моему лицу,
